?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
Искусство как самосознание нации и товар
antiluka

 Спрятанный под cut'ом текст был написан в рамках разработки "Концепции безопасности Республики Беларусь" примерно за четыре месяца до моего увольнения из Академии наук (что произошло 9 апреля 2009 года). Страшно серьезная вещь, с грифом ДСП (для служебного пользования), во как! Наш институт разрабатывал часть, посвященную "безопасности в гуманитарной сфере". Были или не были приняты к сведению мои пожелания относительно культурной политики в стране, я не знаю, так как ни об утверждении "Концепции", ни об ее отклонении мне не сообщали. Однако если судить по тому, какие изменения произошли в "культурной жизни" Беларуси с весны 2009 года, то я склонен признать, что моя (и не только моя) писанина была похоронена под грудой другой писанины, тоже никем не востребованной. Правда, одно "культурное" событие за это время все же позволило некоему числу национально ориентированной публики впасть ненадолго в сладостный экстаз. Вторая волна возрождения чуть было не выплеснулась на просторы "синеокой" из "News кафе", когда министр культуры Павел Латушко сделал запись в "Книгу жалоб и предложений", в которой на белорусском языке (!) пожурил владельцев кафе за то, что они не предлагают посетителям пиво отечественного производства. Владельцы обещали исправиться. Возможно, сдержали слово. Не проверял. Что же касается самого текста, то он довольно длинный (примерно 22 тыс. знаков), местами нудноватый из-за необходимого для таких работ полуканцелярского-полунаучного слога, однако специфических "словечек" не так много, поэтому никакой трудности при прочтении быть не должно. Будь моя воля, я бы сделал его в виде эссе, но меня и так часто упрекали в том, что мои тексты страдают излишней литературностью, т.е. вольностью. А какая может быть вольность, когда разговор идет о безопасности государства в гуманитарной сфере?!

Стало уже нормой говорить о культурном капитале, наряду с капиталом экономическим и политическим. Вообще, капитал – это то, что можно инвестировать с расчетом на дальнейшую прибыль. Важное отличие модерного понятия «капитал» от традиционного «богатства» состоит в том, что второе подразумевает исключительно накапливание материальных благ, а первое – работу по преумножению средств. Золотовалютные резервы страны являются богатством, когда находятся в хранилище Центробанка, и становятся капиталом, как только их выпускают на рынок для поддержки реального сектора экономики или банковской системы. Политический капитал может зависеть от финансовой состоятельности его обладателя, но сам по себе этот капитал не имеет материального наполнения и определяется такими понятиями, как «авторитет», «доверие», «популярность» и т.п. Культурный капитал подобен капиталу политическому по той причине, что ему также необходимо признание. Некое культурное своеобразие может претендовать на присутствие во всемирном информационном поле только тогда, когда его ценность признали другие «игроки» этого поля. Но как на политические, так и на культурные инициативы нужен «заказ», сконцентрированный в общественных ожиданиях. И проблема здесь заключается в том, что отправитель сообщения (политического или культурного) не знает заранее точной реакции получателя. И если политические акты более-менее детерминированы прагматикой, то «культурные messages» не имеют четких оснований, которые могли бы свидетельствовать о их необходимости.

Согласно пп.7.1.4; 7.1.6 «Концепции безопасности Республики Беларусь», одними из жизненно важных интересов Республики Беларусь в гуманитарной сфере являются сохранение духовного и культурного наследия белорусского общества и развитие национального достоинства, сохранение этнической, культурной и языковой самобытности граждан. Если это так, то чем объясняется тот факт, что основные средства государства направляются в шоу-бизнес, который в качестве «эстетического продукта» не востребован в полной мере даже отечественным потребителем? Не лучше ли вкладывать деньги (причем значительно меньшие) в переводы современной белорусской литературы хотя бы на европейские языки? В этом отношении интересен опыт Франции: на протяжении многих лет французское правительство через свои посольства содействовало изданию по всему миру отечественных философов. Чиновники, по-видимому, были внимательными читателями «Политики» Аристотеля, где мыслитель писал, что полезное (политика и экономика) должно служить прекрасному (наука, искусство, культура в целом). И теперь не так уж просто определить, кто «сделал» французскую философию ХХ столетия: талантливые менеджеры от власти, которые не ждали денежной прибыли от изданий, или сами философы. А кто в Министерстве культуры Беларуси наделен полномочиями определять, что должно быть представлено в виде отечественного «эстетического продукта»? И существует ли в данном министерстве отдел, который занят мониторингом процессов, происходящих в «культурной жизни» страны, и при этом несет ответственность за то, чтобы данный продукт был востребован иностранным потребителем?

К сожалению, на современном этапе мы проигрываем конкурентную борьбу в сфере культурного производства. Окончательный же проигрыш в этой борьбе будет чреват негативными последствиями для всего проекта самоидентификации белорусской нации. Как личностная, так и коллективная самоидентификации происходит в плоскости соотнесения с «другим». Присутствие «другого» – это всегда диалог. А равноправный диалог невозможен без обоюдного признания его участниками ценности друг друга. Но чтобы это признание осуществилось, каждый участник риторической коммуникации заранее должен обладать символическим капиталом, обосновывающим его претензию быть таковым. Применительно к ситуации межкультурного взаимодействия это означает наличие определенных культурных брендов. Такими брендами также являются политические установки (например, гражданская активность французов), достижения в области науки и техники (Япония), стандарты образования (Великобритания, США), социальная сфера (Скандинавские страны) и т.п. Но в отношении Беларуси мы бы хотели сконцентрировать внимание на культуре в «узком смысле» этого слова, т.е. на своеобразии языковой ситуации (официальное двуязычие при фактическом доминировании русского языка) и на искусстве как той области общественной практики, которая занята главным образом духовной и нравственной стороной развития общества.

Мы далеки от той мысли, что культура белорусской нации непременно должна определяться ее этнической составляющей, закрепленной в языке. На момент обретения Беларусью независимости в 1991 году большинство ее населения было русскоязычным. В истории некоторых государств (Италия, Норвегия, Чехия) распространение национального языка выступало одним их основополагающих моментов национального и государственного строительства. Примерами иного содержания могут служить страны, получившие независимость после распада в двадцатом столетии колониальной системы, где языки бывших колонизаторов обрели статус вторых государственных (что с практической точки зрения весьма разумно, ибо суверенитет требовал осуществления экономических и политических контактов с так называемым «цивилизованным» миром). Государственность Беларуси стала возможной в результате уникальных исторических событий. И хоть титульной национальностью страны в то время считались белорусы, сам «титул» определялся не языком, а происхождением или, иначе говоря, феноменом «тутэйшых». С начала 90-х годов прошлого столетия начался процесс белорусизации, т.е. интенсивного распространения белорусского языка из сферы межличностного общения, искусства и гуманитарной науки в политическую, административную и хозяйственные сферы. Иногда этот недолгий период нашей независимости называют периодом «власти националистов». Впоследствии общественное мнение отошло от «национального» проекта (возрождение языка, национальной истории и т.д.) и склонилось к проекту «социальному» (преодоление последствий экономического кризиса). Когда-то В.И.Ленин высказался примерно в следующем ключе: «Сначала материальное, затем духовное». И действия белорусских властей, и реакция общества на эти действия в середине 90-х годов вполне соответствовали данной ленинской максиме.

Однако проблема здесь заключается в том, что за время «социально-экономической стабилизации» белорусская национальная культура постепенно теряет статус того, что определяет облик нации. Представление о мирном сосуществовании двух языков оказывается фикцией. Когда все высшие должностные лица (как, впрочем, и чиновники иных рангов) в своих выступлениях используют исключительно русский язык, то это означает, что культура, определенная белорусским языком, никоим образом не соотносится с государственной политикой. Казалось бы, это самостоятельный выбор отдельных лиц (в данном случае чиновников), так как закон свидетельствует о наличие в стране двух государственных языков и любой гражданин свободен в своем выборе, на каком языке ему разговаривать. Но тут мы вступаем в поле противоречия, описываемое понятиями «юридического» и «фактического». С точки зрения закона все выглядит в высшей степени справедливо. С практической же точки зрения право занимать государственный пост и при этом говорить по-белорусски ограничивается возможностью коммуникации. Если я, скажем, претендую на должность председателя райисполкома, а мой будущий областной начальник русскоязычный, то мне выгодно, чтобы все-таки получить эту должность, тоже говорить по-русски. Дело не в том, что этот воображаемый начальник не поймет меня, а в том, что сам аппарат государственного управления не может существовать без определенных негласных или неписаных правил, и одно из таких правил: чиновник должен быть русскоязычным (в чем государственные СМИ ежедневно убеждают белорусских граждан). На наш взгляд, это связано с вектором внешней политики Беларуси, направленного с момента подписания договора о создании Союзного государства исключительно в сторону России. Такое «своеобразное неучастие» белорусского языка в политике для России было доказательством того, что у нас в стране, в отличие от других стран бывшего СССР, не стоит проблема национализма, которая обязательно отягощена идеей борьбы с оккупацией со стороны Москвы.

Но сейчас мы видим попытки руководства страны, как это принято называть, установить диалог с Западом, точнее с Евросоюзом. Разумеется, тут снова имеет место экономический расчет. Когда-то для поддержания социальной стабильности нужно было заключить соглашение с Россией, сейчас такому положению может поспособствовать Евросоюз. И если в случае с Россией приходилось демонстрировать историческое единство и культурное «родство» и при этом стыдливо скрывать этноязыковое отличие, то по отношению к Европе нужно будет показать готовность к принятию европейских ценностей. А эти ценности, кроме демократии с ее правами человека и свободой слова, включают в себя еще и толерантное отношение к другому, а также ориентацию на культурное многообразие. Последнее, по мысли современных идеологов мультикультурности, и является условием нерепрессивного отношения внутри обществ, где сосуществуют разные этнические группы. Не услышим ли мы в скором будущем от европейских чиновников пожелания перевести в действительность стратегию гуманитарной безопасности в той ее части, где сказано о необходимости сохранения языковой самобытности граждан Республики Беларусь? И если для государства будет экономически выгодно, чтобы его чиновники заговорили по-белорусски, долго ли они будут оставаться русскоязычными?

Ход белорусской истории покажет, являются ли эти вопросы риторическими, либо вообще отвергнет их правомочность. Состояние же белорусской национальной культуры (т.е. культуры, определяемой белорусским языком) на ее современном этапе вызывает опасения. Такое положение национальной культуры объясняется не только фактической вторичностью дискурса, определенного белорусским языком, но еще более – недостатком внимания к самой области «культурного производства», конечным товаром которого выступают конкретные произведения искусства. Искусство уже давно в США, Европе, России если и не стало исключительно статьей дохода (а во многих случаях оно представляет собой солидный бизнес в рамках национальных экономик), то с ролью бренда страны справляется в высшей степени эффективно. Любой маркетолог скажет, что для успешной работы на рынке компании необходима узнаваемость, а это, в первую очередь, зависит от эффективности рекламы и качества товаров и услуг компании. Именно на это должны быть направлены наши действия по отношению к отечественному искусству. Данное предприятие зависит, прежде всего, от позиции министерств культуры и информации, в чью обязанность как раз и входит работа по созданию благоприятных условия для развития всех видов искусств и продвижению «продуктов творчества» на внутренний и внешний рынки. Этой обязанностью и должна ограничиваться компетентность чиновников обозначенных министерств, так как искусство имеет свое собственное законодательство, не признающее идеологических пут, и политически ангажированным оно является ровно в той степени, в какой это ему позволяет данное законодательство, и при условии, что общество как «получатель эстетической информации» воспринимает его таковым.

Последнее подразумевает зависимость искусства от общественного мнения, поэтому оно всегда сопротивляется обществу, и только благодаря присущей ему силе сопротивления продолжает жить. Как пишет Теодор В. Адорно, «не овеществленное, оно становится товаром» [1, c. 236]. Но это нисколько не унижает искусства (ибо ничто не способно унизить такую чистую производительную силу, как силу эстетическую, освободившуюся от диктата чуждых ей законов), однако одновременно и указывает на то, что общество с помощью экономических рычагов управления – пусть и опосредованного управления – обеспечивает искусству некое определенное место. И действительно, искусство, не испытывающее на себе тяжести овеществления, выглядит товаром, который нельзя употребить единожды или же исключительно по его назначению. Зачем мы покупаем продукты или бытовую технику, нам понятно, но зачем мы тратим деньги на сеанс в кино или на книгу? Произведение искусства никогда не предполагает однозначность пользы (или вреда), которую оно принесет, став товаром. Как раз в этом пункте искусство остается непримиримым борцом с идеологией, принуждающей его говорить об общественно значимых явлениях или о жизни человека в конкретном обществе не свойственным ему языком. Искусство может уступить этому давлению двояким образом: превращением в псевдохудожественную агитационно-пропагандистскую артель, выполняющую госзаказ, или же стремлением всячески игнорировать сферу общественного, т.е. игрой в автономию, получившей название lart pour lart. В первом случае искусство опирается на чуждые ей законы и заканчивает самоубийством, а во втором оно претендует на самодостаточность в асоциальном пространстве, где само выступает в роли проводника идеологии (как ложного сознания).

Насколько глубоко произведения искусства практически вмешиваются в жизнь общества, определяется не только ими самими, но в еще большей степени спецификой исторического момента. И в этом заключается главная опасность: тот, кто решает, выпускать произведения на публику или нет, может стать причиной того, что нечто чрезвычайно важное для осознания определенным обществом истины о себе останется невостребованным этим обществом (в нашем случае, белорусским). Внутренняя политика государства по отношению к искусству, таким образом, должна быть чрезвычайно осторожной: нельзя допустить, чтобы чиновники по политическим соображениям (или в зависимости от политических предпочтений художников) одно произведение признавали «достойным» финансовой и прочей помощи от государства, а другому в этом признании отказывали. До какой степени ангажированности может дойти классификация произведений, основанная на политической оценке эстетической вещи, можно продемонстрировать на примере, взятом из современной литературной критики. Один из критиков взял на себя смелость утверждать, что все белорусские писатели, жившие и творившие в БССР, являются «сатанинскими» писателями, а те из них, кто не принял советскую власть и вынужденно доживал свой век в эмиграции, – «христианскими». Другой же высказался о писателях уже суверенной Беларуси; по его мнению, те, кто печатает свои произведения в периодических изданиях государственного холдинга «Літаратура і мастацтва», могут считать себя «христианскими» авторами, а те, кто предпочитает негосударственные журналы (разумеется, составляющие конкуренцию, пусть и чисто творческую, первым), должны именоваться «язычниками» [2]. Налицо «внешняя», насильственная политизация искусства, а не поиск в нем самом определенного политического суждения, которое любой читатель, обратившись к произведению, сможет сформулировать, если сумеет обнаружить в нем основания для такого суждения.

Казалось бы, с содержательной стороной вопроса все более-менее понятно. Обратившись за подтверждением этому к отечественной литературе, мы обнаружим, что так называемая «деревенская» тематика, имевшая своим временным началом девятнадцатое столетие и получившая свое развитие в веке минувшем, теряет какую-либо привлекательность в настоящем. И это связано не только с тем, что литераторам «больше нечего сказать» о деревне, но также и с социально-культурными изменениями, произошедшими в Беларуси, весь комплекс которых был вызван одним процессом: урбанизацией. Деревня уже не является биографическим фундаментом большинства белорусов и общества в целом. И в этом пункте мы переходим от содержательной стороны вопроса к его формальной стороне. «Городская проза» (при всей условности данного наименования) вынуждена пользоваться иными эстетическими приемами, нежели ее предшественница, реагируя на то, с помощью чего горожанин интерпретирует свой жизненный мир. Если бы литература продолжала вести рассказы о счастливой или, наоборот, несчастливой жизни посреди лесов, полей и пастбищ или же прежним языком передавала мысли и чувства героев, которые толкаются в метро, ездят с тележками по гипермаркетам и решают свои проблемы в бизнесе, то произошел бы обрыв коммуникации: эстетическая информация (в данном случае литературная) не доходила бы до своего адресата, так как передавалась бы кодом, не поддающимся расшифровке. А ведь известно, что код предшествует сообщению; иными словами, главное «как» сказать, а уж потом «что». Таким образом, мы опять имеем дело с собственным законодательством искусства: оно не игнорирует общественную практику, но в своем отношении к ней настаивает, подобно теории, на истине, существование которой практика «на словах» отвергает, но постоянно ищет.

Все предыдущие замечания необходимы нам были для того, чтобы сформулировать задачу, от выполнения которой, равно как от политической и экономической деятельности государства, зависит проект белорусского нациостроительства. Искусство и спорт в современном мире является визитной карточкой государства. И если развитию спорта в нашей стране уделяется большое значение, то искусство выглядит каким-то нежелательным ребенком в семье. А в то же время многие государства благодаря искусству пополняют свои бюджеты. И если, скажем, итальянским или французским властям можно было бы вообще ничего не делать для поддержки национального искусства (хотя на самом деле они поступают с точностью «до наоборот»), туристы все равно бы гуляли по Риму и Парижу, то позволить себе такое бездействие не могут, например, датские власти, несмотря на всемирную известность Г.-Х.Андерсена. В буклетах, которыми датские посольства и консульства приглашают туристов посетить их страну, помимо всего прочего, непременно говорится о достижениях экономики (многие годы Дания неизменно входит в лидирующую группу государств с самым высоким доходом на душу населения), и одним из главных двигателей экономического развития является искусство. Но экономические дивиденды от искусства можно ожидать только после того, как страна будет признана в качестве производителя качественного эстетического продукта. А это невозможно, когда не существует конкуренции внутри страны. Наши художники не имеют внутреннего рынка, на котором можно проверять ту самую актуальность своих произведений. Создается впечатление, что в современной Беларуси отношение к «эстетическому производству» и обычной производственной деятельности основывается на принципе разделения наук, существовавшем в СССР. Тогда говорилось, что точные науки, естествознание и технические науки являются общемировыми, а вот науки общественные могут быть либо «социалистическими», либо «буржуазными», так как они удовлетворяют «классовые вкусы». У нас же в настоящее время наблюдается вот какая вещь: промышленные и продовольственные товары должны (требование государства!) производиться в соответствии со стандартами, которые обеспечат им реализацию на внешнем рынке, а эстетический товар может создаваться таким, чтобы он не только за рубежом никому не был интересен, но и в самой Беларуси.

По нашему мнению, проблема кроется в следующем. Чиновники от культуры приписывают искусству ту деятельность, которой оно по своей природе заниматься не может. По всей видимости, тут имеет место опасения по поводу «подрывного потенциала», каким якобы располагает искусство, не внушающее чиновникам доверия. Но ни одно произведение искусства никогда не выводило народ на улицы с требованием изменить политический курс или экономическое положение. Искусство, присущими ему приемами, выражает истину общественной практики, но само дистанцируется от непосредственного участия в ней даже в виде агитатора. Тот факт, что искусство не способно изменить реальный ход политической или социальной практики, можно подтвердить на примере трагической судьбы Гарсиа Лорки. Солдаты, ведшие поэта на расстрел, распевали песни на его стихи; эти простые парни, выполнявшие приказ командования, не знали, в кого они через минуту будут стрелять из своих винтовок. Это еще раз говорит об истине искусства, которая всегда переигрывает практику: политическое размежевание не способно уничтожить эстетическую силу, имеющую дерзость говорить об «общем» в смутные эпохи междоусобиц.

Сохранение и обеспечение развития национального искусства должно стать одним из приоритетных направлений внутренней политики государства. Только в этом случае мы сможем вести равноправный диалог во всех сферах с другими государствами. На современном этапе развития мировой экономики культурный капитал выступает не менее значимым, чем капитал экономический или политический. О внешне- и внутриполитической деятельности государства в связи с экономической глобализацией и попытками дополнить ее глобализацией политической написано немало. Теперь вопрос в том, как противостоять «культурной» экспансии. В эпоху всемирной информации, если не повторять опыта Северной Кореи, это возможно единственным способом: предлагать на рынок собственный эстетический продукт, добиваться признания. И так как наше искусство в значительно степени зависимо от государственных дотаций, то именно на министерства культуры и информации ложится ответственность за предоставление художникам и коллективам определенной материальной поддержки, а также за promotion эстетического продукта на внутреннем и внешнем рынках. Иными словами, чиновники этих министерств должны стать менеджерами от искусства и спрос с них должен быть такой же, как с тех лиц, которые заняты увеличением экспорта и притоком золотовалютных средств. Без такого подхода к оценке их деятельности они по-прежнему будут выступать в роли идеологов, делящих художников и их произведения на «наших» и «не наших», исходя при этом не из ценности самих произведений и их способности отработать с прибылью вложенные в них средства или поднять имидж страны, а из причин, внешних по отношению к искусству (например, собственные художественные предпочтения или позиция автора против политической ангажированности искусства).

  

1.                   Адорно Т.В. Эстетическая теория. Москва: Республика, 2001.

2.                   Акудовіч В. Разбурыць Парыж. Мінск: Логвінаў, 2004.

3.                   Аристотель. Политика / Сочинения: в 4-х т. Т.2. – Акад. Наук СССР, Институт философии; Москва: издательство «Мысль», 1983.

4.                   Бердяев Н.А. Смысл творчества. Опыт оправдания человека. Москва: Республика, 1989.

5.                   Булгаков С.Н. Искусство и теургия. / Сочинения: в 2-х т. Т.1. Москва: Издательство «Наука», 1993.

6.                   Кант И. Критика способности суждения / Сочинения: в 8 т. Т.5. – Москва: Чоро, 1994.

7.                   Кісліцына Г. Новая культурная сітуацыя: змена культурнай парадыгмы. Мінск: Логвінаў, 2006.

8.                   Пас О. Поэзия между обществом и государством. / Освещение мига. Санкт-Петербург: Симпозиум, 2000.

9.                   Хейзинга Й. Homo ludens. Москва: Республика, 1992.


 


  • 1
Игорь, читал текст в несколько заходов, порывался что-то ответить и... растекался мыслями, пытаясь осмыслить состояние древа современной культуры вообще. Затем все мои мыслесозерцания заканчивались ступором. :)
Тем не менее, что-то сказать мне есть. )

"Мы далеки от той мысли, что культура белорусской нации непременно должна определяться ее этнической составляющей, закрепленной в языке..."
Может быть, мой пример будет не очень корректным, но мне представляется возможным то, что именно язык мог бы стать "затравочным кристаллом" для воссоздания современной белорусской культуры.
Пример - Россия 18-19 веков. Делопроизводство, промышленность, повседневная экономическая деятельность использовали русский язык. И в это же время культурная жизнь теснейшим образом была связана с французским. Да, узкий круг людей, да, никакой связи с народом. Но, транспонируя ситуацию на Белоруссию, можно предположить (по крайней мере, мне это не кажется чем-то совершенно невозможным), что переход спектаклей, концертов, фильмов, художественной литературы на белорусский язык в конечном итоге сделает его (язык) в глазах народа не "колхозным языком", но языком культуры.
И совершенно не нужно заниматься переводом учебников, делопроизводства и всего повседневного на белорусский язык! Увы, видел этот печальный процесс во всей красе на Украине. Нет, пусть белорусский будет языком театра и умной книги.

В начале 90-х у нас тоже был такой опыт: перевести делопроизводство на белорусский язык. Еще было: в Гродненский университет, к примеру, намного легче было поступить, если ты пишешь и говоришь по-белорусски. Вот на ткой дурой национализм и был направлен протест людей, которые переживали экономическую разруху. Бывший директор Института философии рассказывал мне про одного парламентарий начала 90-х, который говорил: "Будзе мова, буде и каубаса".
Сейчас же (факт, засвидетельствованный и провластными социологами, и независимыми) количество белорусскоязычных не уменьшилось, а даже возросло, несмотря на русификаторскую политику власти. И белорусский язык перестал быть колхозным языком, он, наоборот, воспринимается как свидетельство образованности (и, к сожалению, по-прежнему как подтверждение оппозиционности).
В этом деле главное не мешать. Я,когда приезжаю к сестре в деревне, то ее односельчане как раз удивляются, что одинаково говорю по-русски и по-белорусски, они же говорят на трасянке.
Не уверен, что нужно моного переводить, хотя такая работа ведется. Лучше создавать что-то новое на белорусском, те же предачи по ТВ. Во многих странах были проблемы с языком, м везде они решались по-разному. На мой взгляд, у нас надо создавать условия для расширения сферы использования. Можно, к примеру, начать с ответов чиновников на обращения граждан, если сами граждане хотят получать инфу на родном языке. Или то же делопроизводство: ну, какая разница, что написано в шапке бух.документа "счет" или "рахунак"; будут писать "рахунак", бухгалтеры и прочие запомнят и будут так говорить. Не хочешь - пользуйся русским вариантом. Ведь проблема в том, что люди не знают многих слов, и чтобы преодолеть это, должны быть профессионалы, употребляющие белорусский язык: юристы, экономисты, строители и т.д. Но эти люди не заговорят по-белорусски, пока общий фон несколько не белорусизируется, и тут уже те самые передачи по ТВ, выступления чиновников и специалистов в разных отраслях. Представить, что Бог (или Дьявол) так пошутил надо мной, что я стал премьер-министром, которого боятся тронуть и президент, и КГБ, и я упорно вещаю по-белорусски, и всех секретарей заставил печатать по-белорусски.Что из этого выйдет? А вот не знаю. А вдруг всем так понравится учиться языку, что не остановить будет. Может быть и наоборот. Это очень деликатная сфера и заранее ничего сказать нельзя.
Насчет же белорусского как языка театра и умной книги я не имею ничего против. Так оно во многом есть и сейчас, хотя умных книг как раз не так много (если не считать переводы, да и их мало, большинство западных авторов все равно приходят через русский перевод). Кстати, если бы не искусство и не приверженность языку некоей части интеллигенции, то его уже давно не было бы. В советское время он сохранялся искусственно (ленинское понимание национльного вопроса оставалось незыблемым), сейчас ситуация куда лучше: к искусственному добавилось естественное.
У некоторых деятелей до сих пор идея: оставить один - белорусский - государственный язык. Я против такого подхода.

  • 1